You say you want a revolution
Well you know
we all want to change the world

You've been resisting for all of your life. But often, you are beset by doubt: maybe your resistance was nothing but a form of collaboration with the Powers that Be? What have you been trying to achieve with all of your resistance? Will it lead to revolution, or just yet another set of lukewarm reforms, to getting stuck in the spiderweb of tacticly accepted compromises? Do you want a revolution? Yes or no? This question is as crude as blackmail from which it is impossible to hide. But mourn as you may. The revolution is coming, as long as we are still capable of thinking and feeling it.

Ведь если бы душа, воображая несуществующие вещи находящимися налицо, вместе с тем знала, что эти вещи на самом деле не существуют, то такую силу воображения она считала бы, конечно, совершенством своей природы, а не недостатком; в особенности если бы такая способность воображения зависела от одной только ее природы, т.е. была бы свободной.

Спиноза, Этика, Часть 2, Теорема 17. Пер. Н. Иванцова

Мой друг Гейдар Джемаль выступая однажды перед форумом левых активистов заявил, что ислам был знаменем под которым угнетенные массы на протяжении полутора тысяч лет сопротивлялись тирании. Что, кстати, можно отнести и к любой другой народной религии. Неожиданно из зала прозвучала реплика: “Все это хорошо, но пора бы, наконец, перестать сопротивляться тирании, и просто уничтожить ее”.

Сопротивление или революция: на первый взгляд, это довольно общая пара терминов несет на себе позорное клеймо. Подобные выражения свидетельствуют об исповедально-откровенной позиции. Такие «большие» слова часто приводят к необязательным утверждениям, из тех, что появляются в газетных колонках и фельетонах. Это что-то, в чем я не хочу участвовать.

Сопротивление – это политика шагов ребенка: оставаться на месте, подниматься снова и снова, сформировывать знания и умения, сжимать зубы, не намереваясь идти дальше, теряя себя в деталях, становиться реформатором, находить комфорт в своей нише. Революция, напротив, это крупный жест, далекая цель, факт, детали которого можно легко игнорировать. Существует, однако, опасность потерять почву под ногами и обнаружить себя лежащим лицом вниз на ковре салона.

Этот доклад был одним из центральных на конгрессе «Plдne vom Verlassen der Ьbersicht» («Как уйти от слежки»), проводившемся в Хеббель-Театре в Берлине 21-23.11.2003 в рамках проекта exArgentina. Для газеты текст был адаптирован Давидом Риффом. Полностью текст можно прочитать на испанском и немецком языке на сайте: http://www.exargentina.org/_txt/_vdue/neg_de_01_widersprueche.html.

• Сегодняшние кризисы в Латинской Америке реализуют обе формы негативности. От сапатистского восстания, затем от аргентинского восстания в декабре 2001 г., вплоть до бунта в Боливии, сопротивление населения предстает как деконструирующий элемент и в то же время, открывает разнообразные возможности для будущего.

Затертое между 9 сентября и вторжением в Ирак, аргентинское восстание 2001-2002 кажется принадлежащим далекой истории, хотя его события произошли совсем недавно. В середине девяностых Аргентину превозносили как экономическое чудо. Чтобы стимулировать приватизацию аргентинской экономики после периода военной диктатуры и загнивающей национализированной экономики, Международный Валютный Фонд (МВФ) и другие организации поддерживали долларизацию песо, предоставляя Аргентине огромные ссуды. Однако к декабрю 2001 года дотации МВФ иссякли. Песо рухнул. Безработица и задержки зарплаты росли как на дрожжах. Боясь очередей в банках, правительство заморозило счета. В банкоматах кончились деньги. В магазинах отказывались продавать товары. Президент подал в отставку. За месяц внешний долг Аргентины достиг суммы в 132 биллиона долларов. Миллионы людей по всей стране вышли на улицы, скандируя: «Que se vayan todos!» («Долой дармоедов!») и стуча в горшки в знак протеста. Пустота власти, образовавшаяся как в результате правительственного кризиса, так и после изъятия вкладов, создала необходимость в радикально-демократических инициативах «по самопомощи» снизу: соседи организовывали учредительные собрания, точки товарообмена и общественные столовые; заводские рабочие, после того как дефолт распугал хозяев, захватывали фабрики. Разнородность восставшего множества объединила не только негативная (разрушительная, насильственная) критика, но и экзистенциальная необходимость построить нечто альтернативное безнадежной системе.

1. Искусство не есть возвышенное нисхождение бесконечного, которое заключалось бы в конечном отторжении тела и секса. Напротив, оно является производством бесконечной субъективной последовательности, посредством конечного материального изъятия.

2. Искусство не может быть выражением особенности, будь то этнической или индивидуальной. Оно – безличное производство истины, адресующейся всем.

We cannot, on this newspaper's pages, offer you a complete, coherent introduction into the work of Alain Badiou, who is one of the most significant and original thinkers of our time. We can only clarify a few things that the "proletarian aristocrat" Badiou did not find necessary to explain.

In his first thesis, Badiou is obviously referring to the psychoanalytical interpretation of art. He agrees with Lacan that art's main gesture is subtraction, abjection, and ellipsis. But he also opposes Lacan's Kantian ontologism of the Infinite and Unreachable "Real" and its constructive pathos: subtraction affords the possibility for the appearance of the subject, the subject of event, truth and political action.

"Разумеется, есть огромная разница между подлинной социальной борьбой от имени эксплуатируемых меньшинств… и … насаждением безопасного, безвредного, безобидного сопротивления (resistance), процветающего среди "радикальных" университетских преподавателей". (С.Жижек, «13 опытов о Ленине»).

Даже для медийно этаблированного Жижека "сопротивление" подразумевает скрытую легитимацию статус-кво, и он проницательно вскрывает его мотивацию (лакановская модель истерического поведения): интеллектуал-сопротивленец постоянно провоцирует "Систему" (Другого, Господина) своими текстами и выступлениями, но суть игры - чтобы ничего не изменилось, все осталось в рамках "психологии" (подтверждение своей нонконформистской идентичности).

Алексей Пензин (AП): В последнее время в среде левых говорят о «сопротивлении», это выражается в названиях групп активистов, в текстах левой прессы и т.д. Дело лишь только в моральной позиции? Т.е. мы, в новых жестких условиях неолиберализма, когда, казалось бы, все проиграно, продолжаем стоять на своем. Сопротивляться в культурном поле, в повседневной жизни, если у нас нет возможности выразить наш протест политически, не говоря уже о том, чтобы своими действиями кардинально изменить порядок вещей. Мне кажется, что здесь есть скрытая уловка. Во-первых, мы получаем колоссальное нарциссическое удовольствие от своей (предполагаемой) нон-конформности, во-вторых, получаем вполне реальные бонусы, так или иначе, располагая себя внутри системы.

Александр Тарасов (АТ): Исторически, как известно, термин связан с II Мировой войной – с французским Сопротивлением (Resistance) фашистской оккупации. Тогда ситуация была такой: основатели и участники Движения сопротивления понимали, что лично они не могли рассчитывать на победу. Теоретиком Сопротивления был Сартр, который объяснил, что это – «восстание совести», или «восстание морали». Либо ты теряешь самость, растаптываешь свое достоинство, либо ты сопротивляешься. Философская база Сопротивления не была спекулятивной, она родилась из практики. Во Франции несколько первых волн Сопротивления были полностью сметены фашистами, все были арестованы или убиты. Только затем сложилась подпольная сеть, инфраструктура, появились отряды маки и т.д. Поначалу Сопротивление было подвигом отчаяния. Такое – героическое – понимание Сопротивления не устарело до сих пор.

Я родился в Гетеборге в 1961 году. В том же году в Гетеборге собрался так называемый «Первый Ситуационистский Интернационал». Событие, которое раскололо движение и из которого победителем вышло политизированное крыло во главе с Ги Дебором. Художественному крылу, руководимому датским художником Асгером Йорном, ничего другого не оставалось, как создать Второй Ситуационистский Интернационал. Над двумя своими книгами, Fin de Copenhague (1957) и Mйmoires (1958), Ги Дебор и Асгер Йорн работали в тесном сотрудничестве.

Я был в Гетеборге 14-16 июня 2001 года во время беспорядков, вызванных визитом Джорджа Буша и саммитом Европейского Союза, когда полиция открыла огонь.

Когда я получила приглашение поучаствовать в групповой выставке North в венской Кунстхалле, все газеты писали о Йорге Хайдере и новом право-экстремистском правительстве Австрии. В арт-среде циркулировало электронное письмо, ставящее вопрос: Стали бы Вы выставляться в нацистской Германии?

Отвечая на вопрос «Реформа или революция?», Роза Люксембург считала плоской и надуманной «идею превращения моря капиталистической горечи в океан социалистической сладости через постепенное вливание социал-реформистского лимонада». Своей критикой Бернштейна и реформистской фракции социал-демократического движения в 1899-1900 годах Роза Люксембург открыла дебаты, в ходе которых, в конце концов сформировались два политических лагеря, и каждый претендовал на то, чтобы единолично вести за собой рабочий класс. Но сегодня вопрос «Реформы или революция?» звучит почти что кощунственно; оба этих исторических титана, Люксембург и Бернштейн, с течением времени потеряли свой масштаб и теперь кажутся просто трогательными пожилыми людьми.

Начиная с 60-х, Годара неотступно преследовали с «вопросом ребром», кто же он такой: революционный порнограф или порнограф революции? Еще один Битл (см. «Общество Зрелищ»)? «Маостский лжец» (Дебор)? Или же действительно величайший революционер кино? Не открывает ли ранняя эстетика Годара пути для нового понимания того, чем на деле является политика? Был ли он способен систематизировать эти новые смыслы, включить их в свой кинематографический анти-нарратив, предназначенный пережить Термидор?

Итак, порнография или политика? Революция или сопротивление? В «Номере Два» Годар сам задается этим вопросом: «Политический фильм? он не политический, он порнографический. Нет, он не порнографический, он политический. Так все же он о порнографии или политике? Почему фильм должен быть или/или? Иногда он может быть и тем, и другим» («Номер два», 1975). В этих словах сконцентрировано сопротивление Годара любым готовым определениям, сопротивление, присущее его работе с самого начала. Он порывает с логикой исключения: не или/или, а и то, и другое (и третье, и четвертое…). Делез: «”И” не только расшатывает все отношения, он расшатывает существительное, глагол и т. д. “И”, это “и… и… и…”, и есть творческое заикание, использование своего языка как иностранного, в противоположность его согласованному и господствующему использованию, основанному на глаголе “быть”».

Последним революционным моментом был 1968 год – мутация западного мира, вызванная сочетанием экономического бума и сопротивления молодежи истэблишменту. Власть патриархального общества над желанием и обществом была низвергнута, ценности были отправлены в свободное плавание, а искусство и политика слились в конвульсивном синергическом эффекте. Все вещи повисли в воздухе, и различные культурные сферы были выпущены на волю, и одновременно связаны через некий общий избыток, позволявший им соприкасаться и взаимодействовать.

Для начала следует пояснить, в каком значении здесь будут употребляться термины «сопротивление» и «революция». Конечно же, оба они, в качестве терминов или понятий, были беззастенчиво оприходованы рекламой, особенно термин «революция». По крайней мере, в США чуть ли не каждая покупка намекает на некую революциию. Подумайте, как преобразовалась бы Ваша жизнь, будь у вас более тонкая талия, более быстрая машина или более привлекательная задница, белая улыбка или телевизор большего размера, скоростной доступ в интернет или стиральная машина. Это нужно учитывать в нашем анализе. Также следует отметить, - хотя, возможно, это очевидно, - что данный текст не стремится нечто доказать и не является строгим исследованием. Это скорее «мои мысли на данную тему в настоящий момент». На оригинальность или точность я не претендую.

Революция невозможна. В современную эпоху новых медийных технологий, революция в ее традиционном понимании невозможна. Кино и телевидение мобилизуют массы людей куда более эффективно, нежели любая «революционная ситуация». Не надо забывать, что само понимание «революционной ситуации» есть часть партийной риторики, призванной мобилизовать массу, сделать из нее фиктивного субъекта исторического процесса. И постоянный вопрос о том, кто же, в конце концов, главное действующее лицо в революции – массы или партии – ложный вопрос, вводящий диалектику там, где для нее уже не должно быть места.

Романтическое очарование революцией, вовлеченность в коллективное действие оказывается одним из инструментов политической борьбы, где партия оказывается крайне консервативным прагматическим институтом. Попытки перепоручить революционную миссию автономным группам или сообществам понятны, но все же неявно предполагают прежнюю «романтическую» модель политического действия, модель социального «события». Такой образ революции произведен буржуазной эпохой с ее культом нового, с ее ценностями свободы и равенства. Он сохраняется до сих пор даже в самых радикальных формах протеста.

Один из самых трагичных эпизодов в мировой истории сопротивления произошел задолго до нас – он был описан Софоклом. Оракул предсказал несчастье царской чете: сын должен убить отца и жениться на матери. Чтобы избежать воли богов, ребенка обрекли и на смерть. Он выжил и в молодости, узнав от оракула злую волю, покинул приемных родителей, которых считал своими. Всем известно, что произошло потом.

До сих пор стоит перед глазами сцена: на перепутье кружится Эдип, в слепом отчаянии выбирая дорогу, которая увела бы его прочь. Всецело во власти судьбы, он хочет ее обмануть, сопротивляется ей, но своими действиями помогает свершиться жестокой и далекой от представлений о справедливости, равно как и о свободе, воле богов.

Contrary to the expectations of Hegelian Marxism, social struggle does not follow any dialectic of progress, but always coagulates from scratch in discontinuous "events". Such events, as in 1789, 1848, and 1917, do not elevate history to a "higher level"; instead, they "interrupt" its progress. As such, revolutions are extremely rare "historical finds". At present, there is no revolutionary option. Furthermore, the 20th century has inevitably led to the experience that any attempt at establishing a different society will eventually mutate into a power-project, a rule of regime. Yet then again, this knowledge of radicalism should not lead to the kind of "pessimistic anthropologies" with which conservatives have always legitimized exploitation and oppression. Not in spite, but because of its tendency toward authoritarian ossification, real radicalism must always turn against itself. This turn against oneself does not only lead to a refusal of transcendence, but also attacks any form of rule (not of power). Thus, it refrains from connecting the critique of the totalitarian disfigurement of the revolution with an affirmation of the established order of things.